Отрывки из главы 32

<…> Когда мы тридцать лет назад увидели Тель-Авив, с нами приключился культурный шок. Да, именно что шок. Помните, как однажды знаменитую Ваганову спросили: «Отчего питерский балет как ни крути, а все же лучше московского?» – «Но ведь мои девочки, когда идут на занятия, идут мимо архитектуры, – пожала роскошными плечами балерина, – а мимо чего они ходят в Москве?»


Так вот, на наш тогдашний взгляд, балета в Тель-Авиве не могло быть никакого, ибо по сравнению с Тель-Авивом вся зачуханная одесская Молдаванка – это не Молдаванка, а Тадж-Махал, умноженный на Парфенон. Перед нашими глазами мельтешило скопище безобразных картонных коробок, и с негодованием отвели мы свой взор от этого пластического непотребства. Но прошли годы, и то ли катаракта приключилась, то ли изменился уровень притязаний, то ли мы уже и сами далеко не те, что прежде, но сегодня Тель-Авив ласкает нам и душу, и сердце, и глаз, и желудок.


Отношения с городами складываются по-разному. Для того чтобы влюбиться в Венецию, достаточно одной минуты, для Брюгге – часа, для Парижа – дня. Рим – более сложный орешек, здесь нужно пару месяцев (зато на всю жизнь.) На то, чтобы почувствовать, принять и полюбить Тель-Авив, ушло у нас двадцать лет. Мы научились ценить и любить этот непоседливый, вечно меняющийся город с веселым нравом, легкой душой и безалаберным характером. Мы обожаем его архитектурные безобразия начала прошлого века, способные вызвать аллергию у любого поклонника Урании. (Вообще-то нам известно, что Урания – муза астрономии, а не архитектуры. Но как звать музу архитектуры, нам выяснить не удалось, и мы вписали Уранию, поскольку у нее в руках циркуль, а циркуль, по нашему мнению, архитектору подходит больше, чем лира или балетные тапочки.)


Как возникали эти архитектурные перлы, поведал нам удивительный человек Габи Цифрони, который знал всех и вся в этом мире, а в Тель-Авиве и подавно. Через рукопожатие Габи мы с легкостью (всего в одно, максимум два касания) дотягивались до таких людей, как король Георг, Жаботинский, Эйнштейн, Стравинский, – всех не перечислишь. А произошло это не потому (или не только потому), что был он известным журналистом, в течение чуть ли не полувека корреспондентом «Дейли телеграф», а также редактором нескольких израильских газет, а потому, что история Тель-Авива – это история самого Габи, который плоть от плоти этого города – рос и жил вместе с ним. <...>


В те далекие сказочные времена мэр города – еще одна легенда – Меир Дизенгоф объезжал свои владения на лошади. Владения, по правде сказать, были небольшими, всего несколько улиц: бульвар Ротшильда, где в восточном конце его – там, где сейчас Филармония и театр Габима, – находился основной магнит городской общественной жизни – киоск с газированной водой; улица Герцля, где по вечерам можно было встретить весь город; кусочек улицы Лиленблюм; кусочек Ахад-ха-Ама, и все. Дизенгоф, уроженец Бессарабии, бывший одессит, бывший народник, отучившийся в Париже на инженера-химика, был одним из основателей города, и все, что в нем происходило, касалось его лично. Причем настолько, что, встречая поутру Габи с его буханками, знавшего все, что происходит в городе, Дизенгоф с пристрастием расспрашивал мальчишку: не видел ли он, кто выходил из дома госпожи X, и не был ли замечен Z у дома, где живет госпожа Y. А что? Если и впрямь хочешь быть хорошим градоначальником, отцом, заботящимся о своих детях, то нужно быть в курсе всех их дел. Времена были настолько патриархальные, что до 1928 года в Тель-Авиве вообще не было муниципалитета: Дизенгоф правил, судил и рядил из своего дома, который стоял и стоит на бульваре Ротшильда под номером 16. Именно здесь, в этом доме, 14 мая 1948 года Бен- Гурион провозгласил создание государства Израиль. Сегодня в этом здании находится музей Танаха. <...>


<…> А теперь вернемся к Тель-Авиву. Не надо думать, что он застраивался совсем хаотично. У него был Генеральный план застройки, который по просьбе Дизенгофа составил Патрик Гадес, шотландец, сионист, уверенный, что шотландцы есть не больше и не меньше, как потомки одного из колен Израилевых. В Палестину он попал вместе с Алленби и здесь остался. До того как заняться Тель-Авивом, Гадес спроектировал университет на горе Скопус в Иерусалиме, а также Национальную библиотеку, которая своим видом вызвала волнения арабов, уверенных, что евреи строят крепость. «В каком-то смысле они были правы, – философически заметил Габи Цифрони, – ибо библиотека и есть истинная еврейская крепость».


Но наличие плана, составленного Гадесом (который, кстати, впоследствии получил признание в качестве одного из первых в мире экологов), отнюдь не означало, что этот план должен исполняться: наличие плана – это одно, а строительство – совсем другое. <…>


<...> Основным количеством своих ранних архитектурных безумств обязан Тель-Авив уже упоминавшемуся нами Иегуде Магидовичу. Этот предприимчивый малый перед тем, как слинять из Одессы, прихватил с собой из архива тамошнего муниципалитета двести проектов. Эти проекты являли собой копии вилл Итальянской и Французской Ривьеры с поправками на одесский вкус. Сегодня, воплощенные в Тель-Авиве (с поправкой на еврейский вкус), эти шедевры архитектурного воляпюка являются предметом гордости и нежных чувств горожан, украшая улицы Монтефиори, Алленби, Нахлат Беньямин и другие улочки неподалеку от бульвара Ротшильда, и находятся под охраной государства, как и шедевры Баухауса. Кстати, первый баухаусовский дом на столбах находится все на том же бульваре Ротшильда под номером 84. <...>


<…> Сегодня Тель-Авив с прилегающими к нему городами-спутниками, такими как Рамат-Ган, Гиватаим, Яффо, Холон, Бат-Ям, Кирьят-Оно, слились в один мегаполис, являющийся самым большим городом Израиля. В нем есть все, что положено большому столичному городу: роскошные магазины, дорогущие рестораны, небоскребы, приморский бульвар с шикарными отелями; есть промышленные зоны, есть район (около старой автобусной станции), где живут иностранные рабочие и где негров, филиппинцев, колумбийцев, таиландцев и украинцев много больше, чем израильтян; есть театры, музеи (среди тех, о которых мы еще не упоминали, настоятельно рекомендуем посетить музей Диаспоры, расположенный в кампусе Тель-Авивского университета), концертные залы, стадионы, клубы, дискотеки.


Тель-Авив самодостаточный город, и с большой долей справедливости можно сказать, что его населяют не израильтяне, а тель-авивцы – особая нация и особый народ. Это город, в котором жизнь не затихает ни на минуту, и в котором в два-три часа ночи есть районы, где вам ни за что не удастся припарковать автомобиль и найти свободное место, чтобы пропустить стаканчик-другой. Это город, который меняется с такой скоростью, что, если ты не бывал там пару лет, тебе трудно будет его узнать. Но это и город, в котором скрываются реликты того самого, «маленького Тель-Авива», которые и посейчас пробуждают в деловых, легкомысленных, живущих сегодняшним днем жителях Тель-Авива столь несвойственные им на первый взгляд ностальгические сентименты. Это белые переулки района Неве-Цедек и смешные кренделя Магидовича, это переполненные рабочим людом, пропахшие запахом клея, опилок и краски улицы района Флорентин. В этом районе и сейчас можно найти пивные, где хозяин, старый польский еврей, поставит на стол самодельную квашеную капусту, фаршированную рыбу, малосольные огурцы, селедку собственного посола. И обтянутые морщинистой кожей ревматические пальцы донесут, не расплескав (ну разве что чуть-чуть), до синих губ стакан неизменной водки «Люксусова», и пивная пена будет растекаться лужицей по клетчатой клеенке под неторопливые разговоры таких же старых, как сам хозяин, клиентов. Их молодость прошла в кафе, за столиками которых рождалась новая литература, а страсти кипели так, будто настаивались на вине и водке в сопровождении кровавых бифштексов, а не под «хивьюну» – жареную картошку с газированной водой ценой в один грош.


Тель-Авив меняется на глазах и будет меняться, такова уж его природа. Постепенно исчезнут наши любимые пивные в квартале Флорентин, изменятся лавки на рынке Кармель, на месте одних домов появятся другие, и только одно останется неизменным – море. Здесь, вдыхая все тот же соленый воздух, слыша все то же никогда не меняющееся шуршание воли, мы хотим признаться в любви к этому суматошному, безалаберному городу и в легкой тоске по тому маленькому, трогательному, задиристому, радостному Тель-Авиву, на чьих улицах подымали белую пыль быстрые ноги мальчишки, вся жизнь которого была тогда впереди, – нашего доброго приятеля Габи Цифрони.

© ООО Турфирма "Цфат" 2002-2011 г.
Все права защищены
Назад