Отрывки из глав 29 и 30

Время, как это принято на Востоке, тянулось медленно. Кругом была трахома, взятки, жара и прочие прелести восточной жизни. Несмотря на это, евреи из разных стран приезжали и, осев на Святой земле, прозябали в разной степени нищеты и общей мизерабельности, кое-как кормясь на деньги, высылаемые евреями из Европы. Так оно все и шло, покуда не наступила вторая половина XIX века. <…>


<…> Как мы уже упоминали, евреи, уверовав в прогресс, а заодно и горячо полюбив культуру тех народов, среди которых они проживали, превращались в ужас каких патриотов. Народы же, несколько ошарашенные проявлением энергичной еврейской любви и патриотизма, по большей части шарахались в сторону, но им это не помогало: евреи любили их еще больше. Однако же среди новых мечтаний, которыми бурлили евреи, замелькала и идея о возвращении в Сион. Собственно, это была очень старая идея, но в той исторической ситуации она казалась очень свежей. Одна беда: для ее осуществления нужны были большие деньги, а их не было. Ни у ревнителей идеи, сидевших в Европе, ни у тех, кто уже сидел в Сионе. Поэтому евреи занялись своим любимым делом, а именно – поиском денег. <…>


<…> И результат не заставил себя ждать. Они их таки нашли. И не где-нибудь, а у самого знаменитого богача XIX века. Что тут произошло, какая муха укусила барона Эдмона де Ротшильда – тайна сия велика есть, но влип он в сионистское дело по самые уши.


Все началось с того, что Ротшильд дал слабинку, поддавшись на речи некоего Иосифа Фейнберга, который клянчил деньги на свой поселок Ришон ле-Цион. А коготок увяз – всей птичке пропасть. Барон и пропал. Сперва Ришон, потом Зихрон-Яаков, Биньямина, Пардес-Хана, Гиват-Ада... И не просто деньги он давал: его волновало и заботило абсолютно все, касавшееся того, что Эдмон де Ротшильд любовно называл «мои колонии». <…>


<…> Эдмон де Ротшильд вложил в эту землю миллионы и миллионы денег, свой творческий гений, обширную душу, незаурядный ум, а потом и себя самого. Он похоронен в Зихрон-Яакове.


Меж тем, пока барон метал деньги в Палестину, в Европе тоже не дремали. В Германии евреев немножко громили, в Российской империи тоже, а во Франции вдобавок ко всему осудили офицера Генерального штаба Дрейфуса. За шпионаж, что повлекло за собой чуть ли не гражданскую войну. Большинство французов Дрейфуса осуждали. Не потому, что он был шпионом, а потому – что евреем. <…>


<…> Для тех, кто не в курсе: бедняга Дрейфус был чист, как слеза младенца. Это было известно с самого начала, но выяснилось потом. Впрочем, что бы там ни было и несмотря на всю поднятую шумиху, дело Дрейфуса не стоит преувеличивать: оно было не более чем экзотической пряностью во французском консоме, которое весело булькало на ярко горящем огне belle epoque – прекрасной эпохи. <…>


<…> Однако, разумеется, были люди чужие, как говорится, на этом празднике жизни. В первую очередь – те, кто его обеспечивал. Те, кто добывал уголь и выплавлял сталь, те, кто работал по шестнадцать часов в сутки, чтобы дама высшего света (или полусвета) могла закутать свои нежные плечи в кисейную шаль, чтобы не оскудевал роскошный стол, чтобы было из чего строить элегантные особняки, чтобы в достатке были мрамор для отделки стен и дерево для стильной мебели. И тех сюда, конечно, отнесем, кто это создавал: строил, резал, готовил, шил. А еще были негры, индусы, китайцы – не люди, а живые механизмы для работы. И наконец, были евреи. Среди них случались те, кто снимал пенки этого кипящего праздника (все те же Ротшильды, к примеру), чье богатство и власть вызывали зависть и ненависть. И была огромная масса нищих, задушенных чертой оседлости евреев на огромных просторах Российской империи.


И вот в Европе нашлись два человека, озаботившиеся участью тех, кого судьба обошла. У них было довольно много общего: происхождение, родной язык. Они оба были видными, вполне импозантными брюнетами, оба имели склонность к писательству, и оба были обладателями роскошных черных бород. Только бороды их были очень непохожи. В то время как в гармонии с широкой, распростертой во все стороны округлой бородой Мозес Мордехай Леви (больше известный под именем Карл Маркс) мечтал о счастье всего человечества (за исключением вредоносной буржуазии), обладатель прямоугольной, односторонне ориентированной бороды ограничился исключительно евреями. Теодор Герцль, либеральный австрийский журналист (и драматург-комедиограф) еврейского происхождения был так потрясен процессом Дрейфуса, что с пылом и энтузиазмом занялся еврейскими делами. А точнее – убедительно оформил вековые смутные мечтания: написал свою знаменитую книгу «Еврейское государство». <…>


<…> В этой своей книге Герцль додумался до мысли, что поскольку шансов на спокойное существование евреев среди всех цивилизованных народов нет и не предвидится, то лучше им по доброй воле уносить ноги в собственное государство, где мешать евреям жить будут только сами евреи. Книга сыграла в деле создания Израиля ту же роль, что газета «Искра» – в деле революции. Или почти такую же. <…>


<…> Евреи сразу стали шумно и активно делиться на сионистов и антисионистов. То есть на тех, кто хотел жить пусть в маленькой, но отдельной квартире, и тех, кто предпочитал коммунальную, не обращая внимания на то, что люди, жившие в той квартире, считали ее отдельной, причем своей.


Короче, все было на мази, оставалось только обрести эту самую маленькую отдельную квартиру. Место, которое, по мнению евреев, и было этой квартирой, находилось на восточном побережье Средиземного моря и называлось у турок, которые им правили, Южной Сирией. Евреи называли это место Эрец-Исраэль, а всему остальному миру оно было известно под именем Палестины.


Населяли его разные люди: арабы-мусульмане, арабы-христиане, черкесы, друзы, евреи, армяне. Общим числом четыреста с лишним тысяч душ. Жили как жили, и тут из Европы потянулись тоненькой струйкой безумные ревнители безумной идеи австрийского журналиста. <…>


<…> Идея возвращения в Сион существовала и до Герцля, даже термин «сионизм» – и тот явился раньше (его придумал русский еврей Натан Бирнбаум), но именно Герцль, этот респектабельный австрийский еврей, оказался человеком, в котором совесть, безрассудство, сострадание, упрямство и благородство сплавились в амальгаму, необходимую для того, чтоб запустить идею в действие. <…>


<…> Герцль без устали созывал сионистские конгрессы, первый из которых произошел в Базеле в 1897 году. Воодушевленные евреи принялись скупать в Палестине земли. В основном закупками ведал Еврейский национальный фонд, который был создан на 5-м Сионистском конгрессе в 1901 году. <…>


Меж тем Герцль от забот о будущем еврейского парода надорвался и помер – совсем не старым человеком, сорока четырех лет от роду. Многие выдающиеся люди оставили свои воспоминания о Теодоре Герцле, но мы приведем слова лишь одного из них, писателя скептичного, умного и, кстати, напрочь отвергавшего сионизм еврея, которого звали Стефан Цвейг: «Это был первый человек всемирно-исторического масштаба, с которым я столкнулся в жизни, – разумеется, еще не ведая, какой невероятный поворот призвана совершить эта личность в судьбе еврейского народа и в истории нашего времени». Перед своей безвременной смертью Герцль сказал: «В Базеле я создал еврейское государство» – и оказался совершенно прав. <…>

© ООО Турфирма "Цфат" 2002-2011 г.
Все права защищены
Назад